|
Соблазн подчиниться логике ситуации тем выше, что известная нам по факту, по генезису проблемы независимая пресса (а «независимость» ее, заметим, тождественна «свободе», заложенной в корень профессии, в ее основу, а вовсе не вольнице, граничащей со «своеволием») дитя рациональной именно буржуазной морали, означавшей, если воспользоваться метафорой М.Вебера, «пролом традиционности». Именно и только автономной, склонной к самостоятельности, готовой совершать акты морального выбора личности нужна информация, помогающая возможно более точно ориентироваться в жизни, наполненной рисками конкурентно-соревновательного характера, именно и только обществу, в котором такая личность доминирует, нужна именно независимая пресса. Откуда взяться такой прессе и как ей выжить, коли уж «надуло с Запада», в условиях традиционного или преимущественно традиционного общества: руководствующегося, говоря словами известных российских этиков Владимира Бакштановского и Юрия Соломонова, «моральной доктриной приоритета благополучия общины, коммуны над благом отдельного человека, его семьи»? Сказанное, по-моему, отчасти объясняет и тот факт, почему в СССР не было и не могло быть независимой прессы, - при том, что было большое число сильных и любимых народом журналистов. Система системой, но есть ведь еще и тип личности, характерный для общества на определенном этапе его развития. Есть определенная ментальность сознания, предопределяющая то обстоятельство, что рациональная, индивидуалистическая в основе мораль вступает в противоречие с определенной, традиционной культурой. Когда условия существования в застойном микрокосме воспринимаются индивидом «как собственные, а не отчужденные», когда инерция и даже «деспотия наследуемого опыта» (я цитирую тех же российских авторов) укладываются в представления о норме, откуда взяться стремлению к преобразованиям, улучшению или обновлению условий жизни? Ситуация, когда традиционное общество проходит период модернизации, сама по себе мучительно трудна. Что же говорить о модернизации в условиях, по сути дела, перманентно экстремальной ситуации? И можно ли в этих условиях предъявлять к журналистам Таджикистана те же требования по части профессиональной независимости как основы жизнедеятельности профессии, которые естественно предъявляются к журналистам в Кельне или Генте, в Афинах или даже в достаточно спокойной сегодня Москве? Можно ли призывать даже самых бесстрашных и профессионально сильных из них всерьез выстраивать свою профессиональную жизнь в логике независимой журналистики как конкретной личной цели? Определенно, нет - если помнить о том, что постановка такой цели неизбежно превращает индивида, профессионала-одиночку, ориентирующегося на нее, в цель, в мишень. Определенно, да - если иметь в виду, что «не независимая» журналистика, если говорить всерьез, всегда - не журналистика. При всем богатстве возможных обликов, от пропаганды до имиджмейкерства, эта самая «не журналистика» не выполняет той главной, основной для общества задачи, которую с разной степенью успеха, но всегда выполняет журналистика независимая, а именно: минимизации «ориентационных» издержек общества, элементарных «санитарных» функций. И вот тут я хотел бы выстроить одну гипотезу, вполне возможно, завиральную, но, может быть, не настолько, чтобы не высказать ее вслух. Одно из интервью с Нурсултаном Назарбаевым, опубликованных в России на прошлой неделе, было озаглавлено «Последний вагон на Запад». Очевидный парафраз названия известной книги Жириновского не стоит принимать во внимание, ибо речь в самом интервью шла об объединении усилий стран, подписавших договор об образовании Евразийского сообщества. Ключевая мысль Назарбаева: участникам сообщества объективно нужно продвигаться в сторону западной демократии, просто потому, что лучшей, более эффективной модели устройства общественной жизни пока не существует. Но коли так, усилия по модернизации традиционных обществ неизбежно должны нести в себе мощный импульс обновления, модернизации прессы в этих странах. Я говорю об этом с определенной внутренней настороженностью, ибо предполагаю наиболее естественным сценарий мобилизационного свойства, - такой, при котором власть, имеющая определенный исторический опыт, увидит в прессе инструмент консолидации общества через знакомые формы пропаганды и агитации, через информационную машинерию «установленного образца». Сбрасывать со счета возможность и даже вероятность именно такого развития событий нет логики, но также нет логики и в том, чтобы посчитать такой вариант политически продуктивным, да и просто реализуемым. «Государственно мобилизованная» пресса, и печатная, и электронная, окажется худшим союзником «модернизаторов» именно потому, что будет воспроизводить традиционный, закрытый, а не рациональный, открытый тип сознания и поведения граждан. Будет лепить солдатиков, а не помогать становлению суверенной личности, готовой к ситуациям повышенного морального риска и владеющей навыками находить в них правильные, этически обоснованные решения. Очевидно, что в интересах наших стран, а равно и наших профессиональных сообществ изначально ставить проблему и задачу на ноги, а не на голову. Что означает: наша условно совокупная власть должна изначально, если не по самостоятельному здравому размышлению, то по подсказке со стороны, и, прежде всего, - со стороны именно национальных журналистских «цехов» выбрать в качестве оптимального, стратегического путь, если угодно, культивирования именно независимой, то есть наиболее профессиональной прессы. Каким образом? Отказом от претензий на сохраняющуюся «квазимонополию» на информационном рынке. «Демонстрацией флага», открывающей этот пока достаточно условный, но именно рынок. Определенными усилиями на законодательном поле. Выработкой новых «правил игры», в числе которых обязательно должны оказаться уважение к профессиональным нормам, включающих и такую, как отказ журналиста от любого рода соглашательства с этой самой властью, способного «повлиять на независимость и беспристрастность журналиста», если уж еще раз процитировать Резолюцию 1003. Не слишком резонно, бесполезно подталкивать власть к радикальной модернизации своих представлений о «нормальной» медиасреде и своих практических взаимоотношений с ней? Мне кажется, напротив, достаточно резонно и даже гипотетически довольно разумно. Ибо риск не пойти таким путем или задержаться с переходом на этот путь, не успеть в тот самый «последний вагон на Запад» и для самой власти, и для общества много более серьезен, чем риск получить в результате первых усилий «квазинезависимую» прессу. Мы в России, кстати сказать, имеем ее именно в таком виде. Но не по причине того, что российская власть на рубеже 80-90-х годов слишком далеко зашла со свободой массовой информации, а потому, что слишком рано остановилась, форсировав разработку законов с откровенно «государственническим» уклоном. «Искривив» конфигурацию и исказив экономику перспективного медиарынка. Предприняв беспрецедентные шаги по переводу СМИ со своим символическим, как многие склонны были считать, учредительством, в государственные и муниципальные унитарные предприятия, посадив журналистов на тарифную сетку, а главных редакторов превратив в чиновников. Вопрос для консультации с залом: какой именно профессиональной этикой, этикой какой профессии должен руководствоваться редактор-чиновник? И как эта его этика должна корреспондироваться с профессиональной этикой журналиста, какой она изложена в официальном журналистском кодексе, тому же журналисту, как правило, неведомом? Эта нелепая, но определенная российская ситуация (по счастью, сказанное представляет собой только часть общей картины, далеко не во всем мрачной) заставляет с определенным скепсисом относиться к предложенной только что гипотезе о полезности выбора властью стратегии содействия развитию независимой прессы, культивирования в ней именно таких начал. На мой взгляд, это, скорее, активный и полезный раздражитель для потенциальных сообществ независимых журналистов, чем повод для опускания рук: задача-то модернизации поставлена, по большому счету, не конкретными руководителями государств, а историей. Как представляется, модернизация и обществ, и профессиональных сообществ в наших странах заставляет журналистов, прежде всего, всерьез ставить вопрос о поиске новой корпоративности, о позитивном корпоративизме профессионалов. Должен ли этот новый корпоративизм опираться на некие основательные профессионально-этические документы, вроде кодексов? Мне кажется, пока что нет: до кодексов любое сообщество должно дорасти, дожить, ибо внедренный сверху, декретированный кодекс проходит мимо сообщества, становится скорее фактором его разобщения, чем объединения, консолидации, позволяющей уже не в одиночку, а обновленным «цехом» вступать в диалог и с обществом, и с властью. Одна из версий объединения профессионалов, которая только что родилась в Тюмени, это версия выработки своего рода минимального профессионально-этического стандарта, - как части этической медиаконвенции, над которой тамошние журналисты работали почти год и которая будет через некоторое время вывешена на 2-3 сайтах в интернете в режиме решений Римского клуба, т. е. «до востребования». Замечу здесь же, что интернет - сам по себе мощнейший ресурс профессионального объединения, а равно обновления, просвещения, осмысленной профессионализации; ресурс именно независимой журналистики. Говоря о «позитивном корпоративизме» независимых профессионалов, объединяющихся в логике развития «рукопожатной» профессии, продвигающейся к саморегулированию (а это также мощный ресурс самостроительства), подчеркну вот какое обстоятельство: укрепление позиций этого самого позитивного корпоративизма в журналистике оказывается при ближайшем рассмотрении существенным ресурсом защиты общества от проявления и закрепления тенденций «государственного корпоративизма» в наших странах, фактора отнюдь не позитивного.
Возвращаясь к России, упомяну о некоторых проблемных полях, на которых в ближайшие годы будет разворачиваться - и это совершенно определенно - острая борьба по поводу перспектив независимой журналистики. Первое проблемное поле - ментальное. Известный драматург Александр Гельман написал после смерти Олега Ефремова, всенародно любимого в России актера и режиссера, что в их разговорах Ефремов не раз и не два возвращался к мысли, которую можно сформулировать так: мы много говорим о свободе культуры, но слишком мало - о культуре свободы. К этому же полю принадлежит и самоопределение СМИ в вопросах взаимоотношения с той же властью. Формула «я от власти на расстоянии руки» в России, к сожалению, должна постоянно проясняться: вытянутой или протянутой. И до тех пор, пока дела обстоят так, говорить о культуре свободы трудно. Замечу здесь же, что недавно я столкнулся с третьей формулой на этот счет: пожатой руки. Возвращаясь к теме пересечения стратегических интересов общества, СМИ и власти, я эту формулу готов оставить как неплохую рабочую версию: «рукопожатная власть» и «рукопожатная пресса» - чего еще желать нормальному гражданину? Но такая перспектива по реальной жизни, по вектору усилий нашей власти в сфере массовой информации пока, как бы это деликатнее выразиться, достаточно проблематична. Что означает, что сообществу нужно и дальше работать над ситуацией, напоминая власти о ее прошлых заслугах и грехах в этой области, стимулируя интерес власти к теме защиты общественных интересов в информационной сфере, инициируя рассмотрение наиболее острых и важных вопросов вместе с обществом, заручаясь его поддержкой. В отношении заслуг и грехов: мы, как мне кажется, действительно не должны, не имеем морального права забывать о том, что свобода слова, а равно и свобода массовой информации российскими журналистами не была завоевана, что нашей прессе, как и всем гражданам, она была, по сути, дарована. Что же до повинностей: нароссийской власти лежит очень большая вина не только за постоянное давление на СМИ и журналистику (прежде всего, средствами косвенной цензуры, произвола властных структур в регионах), но и за ее систематическое развращение, за оказание разрушительного воздействия на ее нравы. Давлением (цена за электроэнергию, за бумагу и т. д.) и подкупом (дотирование, но не только), доступом или отказом в доступе к информации, в том числе, представляющей общественный интерес, власть действительно поставила значительную часть российской прессы на колени, т. е. в позу очевидной, всем видимой зависимости. Среди первоочередных шагов, которые умная власть должна была бы предпринять, выстраивая устойчивую перспективу своих новых отношений с профессией и профессионалами (не ради них самих, - ради гражданина, интересы которого они представляют и защищают), могли бы оказаться, как минимум: облегчение государством доступа к информации негосударственным СМИ. Отказ от уголовного преследования журналистов. Отказ от учредительства как основной формы «приватизации» цеха. Отказ от законотворчества, основанного на «стреноживании» профессии или же на принудительной ее «сервилизации». Активная и последовательная защита журналистов от экстремистов, от насилия и угрозы насилия. Второе проблемное поле - структурно-корпоративное. Мы только-только начинаем осознавать, какой же сложной оказывается модель взаимодействия журналиста, редактора и собственника, - особенно в силу особенностей нашего собственника, представляющего собой либо государство, либо, что достаточно часто встречается в жизни новых негосударственных СМИ, нецивилизованного собственника, пришедшего в медиабизнес со своими, самостийными представлениями о возможном и недопустимом в той сфере, где речь идет о репутации СМИ, о доверии к имени журналиста или к марке издания, далеко не только торговой. Наконец, третье проблемное поле: задача цивилизования самого профессионального сообщества. Тут есть, как минимум, два различных, хотя и тесно соприкасающихся в практическом смысле пласта. Первый - нормализация ситуации, взорванной информационными войнами, нахождение путей и способов минимизации издержек от существования и активного влияния на цех и, прежде всего, молодых журналистов, так называемой журналистики «дикого поля», демонстративно отказывающейся руководствоваться хоть какими-нибудь профессионально-этическими установками. Второй пласт - активизация «цеховых», корпоративных начал в сообществе: в нормальной логике - способами, не разрушающими природу позитивного корпоративизма. И вот тут у нас может появиться новая, пока только-только обнаружившая себя проблема. Чтобы ситуация стала более понятной: сегодня мы в России имеем один большой Союз журналистов России (достаточно аморфный, хотя и оживившийся в самое последнее время, начавший заниматься, в том числе, проблемой информационных конфликтов) и несколько небольших ассоциаций. Эти ассоциации, вытраивающиеся, как правило, в логике «мы все знаем друг друга и один за другого отвечаем именем и репутацией» (так была выстроена, к примеру, очень симпатичная мне Гильдия судебных репортеров) «большому» союзу не мешают, равно как и он им, у каждого есть своя ниша и свои дела. Новизна ситуации в том, что вот-вот на общероссийскую арену (именно так) должен, как вдруг выяснилось, выйти новый, альтернативный СЖР, союз журналистов, название, устав, учредители, спонсоры которого пока что являются тайной. Утечка информации привела к тому, что «рассекреченным» оказался пока только будущий руководитель союза, Александр Любимов, из уклончивых интервью которого ясно только то, что союз этот новый придет с большими деньгами, что интересы и права журналистов он намерен защищать много лучше прежнего и что во взаимоотношениях журналиста и его работодателя он намерен занимать определенную ролевую позицию - чего принципиально не было и нет у СЖР. Смущает меня лично пока не столько тайна, окружающая будущую организацию (хотя и она тоже), сколько известный опыт других стран, в частности, Азербайджана, когда появление на одном поле нескольких недружественных друг другу союзов еще более ослабило и без того слабые профессиональные связи, а с ними и профессиональную среду в целом. Впрочем, поживем - увидим. Сами же импульсы обновления среды можно только приветствовать. |
