|
Осенью 1938 года меня с группой одноклассников принимали в комсомол. Один из нас, Роман Марьянчик, на стандартный вопрос о родственниках за границей весело ответил: - Есть! Эйнштейн! - Эйнштейн, Ванштейн или Рабинович, не имеет значения, - сказал секретарь бюро. - Но он - знаменитый физик! - стал разъяснять Марьянчик. - Физик или химик - тоже неважно. Пока воздержимся. Секретарь, как он потом говорил, хотел посоветоваться с руководящими товарищами. Великий Эйнштейн (как уточнили после!) приходился троюродным братом жене марьянчиковского дяди. После некоторых согласований в соответствующих инстанциях Романа в комсомол приняли. А могли бы и не принять!
Когда-то, лет 15 назад я написал статью, в которой цитировал работу литературоведа С. Балухатого, изданную в свое время в Самаре. На титульном листе сборника стояло: “Самиздат, 1922”. Редактор научного издания, где печаталась статья, убрал ссылку на Балухатого, сказав: “Вы что это делаете?.. Самиздат, понимаете ли, легализовать хотите!”. Как можно было болеть по-разному По указанию из Москвы рязанская писательская организация должна была изгнать из своих рядов А.И. Солженицына. Один из местных писателей, не желая принимать участия в этом постыдном действе и в то же время боясь ослушаться, лег в больницу, где хирург вырезал не слишком докучавший реалисту аппендикс. А вот в начале 50-х в Алма-Ате, когда “разоблачали” Мухтара Ауэзова, одна тяжело болевшая ученая дама все же приехала в Академию Наук на “разоблачительное” собрание. Она выступила первой, сидя. Ее мучила одышка. Председательствующий отдал должное мужеству Н.С. С-ой, после чего “героическую женщину” отвезли домой. Она, слава богу, выздоровела и через несколько лет за бесспорные научные заслуги была даже сделана членом-корреспондентом республиканской Академии... Н.С., доцент, а позднее профессор, доктор филологических наук, устно и письменно “разоблачала” писателей М. Ауэзова и Н. Анова за то, что в составленном ими сборнике казахских сказок были представлены добрые ханы, т.е. идеализировалось феодальное прошлое. Н.С. была образованным человеком. Она знала, что нет и не было в мире сказок без добрых королей, царей, ханов, султанов и т.д. и т.п. Она знала, что порет чушь, но указание очередного прохвоста или неуча из ЦК было для нее значимее самых высоких научных истин.
Однажды летом 1964 года, - рассказывал переводчик-синолог А.Г. Гатов, - мне позвонил приятель: - Ты Би-би-си слушал? - Никогда этой гадости не слушаю! - ответил бдительный и осторожный Гатов. - Да ты послушай! - Да брось ты. - Я серьезно. Они передали... Тут рассерженный Гатов бросил трубку. Через несколько минут позвонил другой приятель и сказал, не называя источника: - Передали, что умер Маршак. Советские средства массовой информации всегда сильно запаздывали со своими сообщениями - они все согласовывали оценки и эпитеты. Так что и о переименовании центральной улицы Алма-Аты проспекта Сталина в Коммунистический горожане узнали «из-за бугра», а потом уж прочли об этом в местной газете.
Большой начальник в Большом Доме в Алма-Ате товарищ К. решил однажды: “Мосфильм” выпускает сатирический журнал “Фитиль”. А чем мы хуже?” И он даже придумал для такого же казахстанского киножурнала название - “Камча”. Инженер-нефтяник по образованию товарищ К. согласно должности обязан был давать деятелям культуры руководящие указания, принимавшиеся обычно к неуклонному исполнению. Он вызвал к себе инструктора Олега Карпухина и спросил: - Кто бы мог быть редактором такого журнала? - Юморист настоящий у нас в Алма-Ате один - Медведкин, - сказал Карпухин. - Вызовите его на завтра к 10-ти часам... На следующий день, в 10 часов 00 минут, юморист Эдик Медведкин, член Союза писателей, постоянный автор “Крокодила”, “Шмеля” и 16 полосы “Литературной газеты”, уже сидел в приемной большого начальника, небрежно развалясь на диване и обмениваясь шуточками с секретаршей. Когда по вызову он вошел в кабинет, товарищ К. поднял на него глаза в ответ на “Здравствуйте!” и молча несколько секунд рассматривал Медведкина, затем нажал на звонок и сказал поспешившей на звон секретарше: “Вы почему впустили ко мне этого ... батника (Большой начальник хотел сказать “битника”.)? Если он не понимает, что в Центральный Комитет нашей партии нельзя заявляться в таком непристойном виде, то вы должны понимать! - и рассерженный хозяин кабинета сделал широкий и недвусмысленный жест рукой: дескать, убирайтесь оба! Надо сказать, что юморист Эдик Медведкин был одет в свой обычный молодежный костюм: приличные, хотя и не импортные, кроссовки, джинсы (даже без бахромы) и вязаная кофта (не желтая, а вполне нормального цвета!). Поэтому реакция большого начальника его несколько озадачила, но как человек сугубо беспартийный, он не так уж сильно расстроился и попросил секретаршу подписать у шефа пропуск на выход из Большого дома. - Не... Я сейчас к нему не пойду, - сказала секретарша. - Через час. Юморист посмотрел на часы - и отправился в кабинет к однокашнику, упомянутому выше Олегу Карпухину. Когда он вернулся в приемную, секретарша сообщила ему: - Не подписывает... - То есть как? - Сказал: “Не подпишу!” Во время обеденного перерыва Эдик поел в элитарной столовой - дешево и сердито! - перечитал все газеты, какие нашлись у сочувствовавшей ему секретарши, снова заглянул на минутку к Олегу и вернулся в ставшую ему родной приемную. - Уехал, - сказала секретарша. - А я что? - Распорядился : “Пусть сидит!” А пальто надел... Рабочий день кончился. Никто не хотел подписывать Медведкину пропуск на выход из Большого Дома. Здание понемногу опустело. И только в восемь вечера Олег, завершивший сочинение какой-то срочной справки для Самого Главного, не без колебаний подписал разрешительную бумажку, после предъявления которой вертухай у входа отпустил вконец заскучавшего юмориста на волю. За 10 часов, которые я провел в прихожей в непосредственной близости от “ума, чести и совести нашей эпохи”, я мог бы написать два юмористических рассказа, - делился впечатлениями с братьями-писателями Эдик. - Но, скажите-ка, друзья, честно: разве мне по силам придумать такой сюжет?!!
Моего знакомого, Г. Иванова, корреспондента “Комсомольской правды”, неожиданно назначили редактором молодежной газеты в Караганде. Спустя месяц с небольшим его попросили зайти в бухгалтерию обкома партии. В бухгалтерии Гене вручили небольшой пакет с надписью “Г.А. Иванов” и попросили расписаться. Что это? - спросил он. - Пакетные, - разъяснил бухгалтер. - Вам как главному редактору положено. Согласно номенклатурному списку. Ежемесячно. Вроде премии. - А что с ними делать? Бухгалтер рассмеялся: - Да хоть пропейте с сотрудниками! В пакете были деньги - сумма, превышавшая заработную плату Г. Иванова в три или четыре раза. “Пакетными” в позднесталинские времена, да и позднее, тайком подкармливали партийную верхушку. Зарплата сама по себе,номенклатурные блага (санатории, спецмагазины с дешевой черной икрой и ананасами и т.п.) тоже. И еще - “денежная добавка”. Нечаянно залетевший в элитную среду Геннадий Афанасьевич Иванов просто ничего не знал об этом! И был столь наивен, что раздал “премию” сотрудникам редакции. …Через две недели выяснилось, что в должности главного редактора его “не утвердили”...
По возвращении с фронта мой двоюродный брат Виктор Марьяновский стал спортивным журналистом. Прекрасный знаток спорта, он давал репортажи о футбольных матчах и разного рода соревнованиях в одной из московских газет. Спорт брат любил, материалы его отличались высоким профессионализмом и эмоциональностью... Однажды, открыв центральную “Правду”, я увидел в ней заметку, в которой брата попрекали тем, что его материалы отличались чрезмерной пафосностью. “Некий В. Марьяновский” именовался в заметке “летописцем футбольных команд”, а вся она была составлена в том хамском стиле, которым отличалась большевистская печать. Подобные выступления “Правды” обычно означали конец карьеры попавшего под удар журналиста. Сам Витя, его близкие и дальние родственники с тревогой ожидали финала. И вот, - о, счастье! В “Правде” появилось несколько строк “по следам наших поступлений”; печатавшая материалы брата газета признавала свои ошибки, но самое главное здесь было то, что Виктор именовался уже не “неким”, а перед его именем стояло маленькое т с точкой (т.). Это означало, что В. Марьяновский, именуемый товарищем не будет снят с работы и исключен из партии.
В феврале 1971 года группа сотрудников Алма-атинского КГБ во главе с полковником Гутковским произвела у меня дома обыск - искали “самиздат”. Это было накануне дня рожения моей жены. Я в это время находился в Ленинграде в научной командировке. Жена решила сообщить мне о том, что произошло, и, сочинив, “шифрованную” телеграмму, отправила ее из ближайшего районного центра в Ленинград. Текст гласил: “Были гости. Взяли песни. Женя не здоров, спокойно лежит в кресле. Звонить не надо. О выезде сообщи Ксении Александровне”. Вся эта нелепица означала, что кгбешники до самиздата, спрятанного в раскладном кресле не добрались, а “песни” я должен был понять как магнитофонные пленки - записи Галича и Высоцкого. Когда вечером того дня я вернулся домой, в ленинградскую квартиру, ее хозяйка, моя приятельница Е.Я. Рубинова сказала небрежно: “Тут вам телеграмма. Что-то напутано, но понятно, что у Гали в день рождения были гости. Почему-то о приезде просит телеграфировать Ксении Александровне”. Мы сели пить чай, и тут присутствовавший брат моей приятельницы Леня взял телеграмму в руки, поднял на нас глаза и побледнел: “Вы что не поняли, о каких “гостях” идет речь?”. И тут мы все поняли. |
